Генриетта Ляховицкая
Genrietta Liakhovitskaia

Непокорный портрет

Скульптору Петру Криворуцкому

– Вы должны мне позировать! – полное, крупное лицо его было красным. Дышал он с трудом. Седые пряди длинных волос лежали на воротнике перепачканного глиной линялого халата. Он вынул из кармана антиастматический ингалятор и попрыскал в рот.
Этот плотный приземистый человек назвался скульптором, хотя больше походил на бездомного. Его привёл к ней знакомый по литературному клубу.
– Мне нравятся ваши стихи. Я хотел непременно видеть автора. Буду работать над вашим портретом.
«Неужели этот человек – скульптор?» – подумала она.
– Вы не верите, что я скульптор. Этот халат... Я прямо из мастерской. Поедем туда, увидите сами.
– Нет-нет, невозможно, у меня нет времени.
– Тогда я занесу вам завтра фотографии моих работ. * Назавтра он был в опрятном костюме. Ничего не говоря, открыл картонную коробку, полную чёрно-белых фотографий, выплеснул их на стол и смотрел, как она перебирает их, и на её лицо с обострёнными временем чертами, с морщинами у глаз... В каком-то противоречии с этими возрастными приметами – приподнятые уголки губ, молодая шея и густые, собранные на затылке волосы.
Она откладывала некоторые фото отдельно, и постепенно образовался длинный ряд из самых лучших его работ. «Понимает» – одобрил он про себя.
– Да, вы настоящий мастер. Простите меня за вчерашнее. Но я не могу вам позировать. У меня действительно нет времени. Да и зачем это – я немолода и далеко не красавица. Вокруг столько прекрасных юных лиц.
– Пустышки! Они ещё ничего не пережили. А вы... У вас говорящее лицо. Вы должны мне позировать!
Она отказалась.

*

Вскоре он зашёл к без предупреждения. Она удивилась, растерялась. Одета по-домашнему, лишь к вечеру ждёт гостей. Сегодня день её рождения.
– Найдётся у вас большой лист бумаги?
– Да, вот, пожалуйста.
– Можно, я набросаю ваш портрет в подарок вам? Присядьте.
Он рисовал размашисто и быстро. Портрет получился большим, словно для выставки. Она выглядела на рисунке старше, чем в жизни.
– Спасибо за подарок! Заходите вечером.
Он не пришёл. Гости, неодобрительно посматривая на портрет хозяйки, говорили, что художник её состарил. Но она была довольна – ведь портрет будет подчёркивать её моложавость до тех пор, пока она не достигнет сходства с изображением.

*

Через полгода скульптор снова появился:
– Вы должны мне позировать!
– Но ведь уже есть портрет.
– Плохой. Я не рисовальщик, а скульптор. Надо лепить. Подарю вам настоящий портрет, а не на плоской бумаге. Вот адрес мастерской, буду ждать вас... Всегда.

*

Он вошёл в безликие двери кирпичного дома, как входил много лет ежедневно. Поднялся, тяжело дыша, по трём крутым пролётам узкой металлической лестницы в мастерскую. Вдохнул привычные запахи глины, гипса, старого дерева, пыли и сырости. Застеклённые откосы крыши неохотно пропускали сквозь подтаявший снег тусклый свет северного утра. Длинным шестом ткнул в выключатель. Подойти к нему мешали бесчисленные скульптуры. Желтоватое свечение больших ламп пролилось на их беспорядочное скопище.
Он никого не ждал. Утренними часами в выходные дни никто не мешает. Задумался, какую из начатых работ раскрыть, сняв пластиковые чехлы и влажные тряпки. С досадой услышал гулкие шаги по металлическим ступеням. Обернулся на стук. В дверях стояла она с извиняющейся улыбкой:
– Вот, пришла... Если не ко времени, сейчас же уйду.
– Согласны позировать? – он жадно вглядывался в лицо, которое теперь чуть больше соответствовало тому, на карандашном портрете.
– Сегодня? Сразу? Я хотела посмотреть...
– Сейчас же! Не раздумывайте. Вы очень удачно пришли. Начнём! – торопливо помог снять пальто, подвёл к поворотному натурному станку, усадил на стул. Быстро подготовил подставку с проволочным каркасом, стал отрывисто командовать:
– Сядьте ближе. Выпрямитесь! Поверните голову влево, вправо. Смотрите сюда, теперь туда. Нет, снова в эту сторону.
Она вертела головой, с любопытством косясь на него. Наконец рассмеялась и опасаясь, что это неуместно, сдержала смех в улыбку и замерла, чуть отвернув голову и слегка прикрыв глаза.
– Вот так! Так и сидите! – приказал он и, изогнув проволоку каркаса, стал ловко наносить глину. Почти сразу появились очертания крупной головы.
– Не шевелитесь!
Она послушно сохраняла позу, желая и не смея взглянуть на то, что получалось. Когда всё-таки взглянула, то перестала улыбаться:
– Зачем так масштабно? Не надо. Сделайте, пожалуйста, портрет в натуральную величину.
Она не могла предположить, что последует за этой просьбой. Скульптор вышвырнул из рук глину и закричал, задыхаясь:
– Я не терплю, когда мне диктуют! Я сам знаю, как лепить, и в каком масштабе! Мне нужно свободное пространство для пальцев. Мои пальцы должны иметь возможность ваять то, что они видят. Да, я вижу пальцами. Они знают, где и сколько надо добавить или убрать. Вот мои работы! – он указывал на крупные, выразительные лица, смотревшие с высоты стеллажей.
Она стойко выдержала его неистовство и повторила:
– Я не монумент и прошу показать меня такой, какая я есть.
– Тогда не буду вас лепить! – выкрикнул он, зная, что обязательно будет.
– Ну, что ж... – она поднялась.
– Садитесь! – он стал отделять от заготовки зеленоватую глину.
Она опустилась на стул и пошутила:
– Нет худа без добра. Вот сколько глины вы сэкономили.
Он ворчал, остывая, что не понимает, какое право имеют люди указывать Мастеру, как он должен работать, и что теперь он будет вынужден измерять её лицо циркулем и не сможет создать ничего путного, так как скован жёсткими рамками размера.
Она пыталась обосновать свою просьбу:
– Вы обещали сделать портрет для меня, а не для выставочного зала. Где он будет жить при таких размерах?
– Молчите, – оборвал он и стал вглядываться в её лицо, грустные глаза, бледные губы, спрашивая себя, что там, за этой внешностью? Что привлекает его?
Прикасаясь к едва намеченным в глине чертам, он думал, как необычно сказала она о портрете: «будет жить...» Представил себе её дом и то, как будет там жить вторая она, созданная им. Они обе будут жить, улыбаясь друг другу...
Когда она ушла, мастер ещё поработал над портретом, затем бережно отодвинул его в сторону, но закрывать не стал.

*

Скульптура КриворуцкогоНа следующий день он рано приехал в мастерскую, чтобы продолжить работу по памяти. Переодеваясь, поглядывал на маленькую заготовку с нетерпением. Сейчас он рассмотрит её, дотронется до щеки... Он заторопился и не зажигая света приблизился к портрету, повернул к себе лицом и вздрогнул: на него смотрела молодая женщина. Он растерянно отпрянул, оступился, с трудом сохранил равновесие, схватил шест и нажал выключатель. Но и при свете улыбалась ему молодая женщина. Он зажмурился, руками надавил себе на глаза, открыл их, но наваждение не пропало. Поспешно скатал он из глины тоненькие жгутики, наложил на веки портрета и разгладил пальцами, превратив в нависающие складки. И тут же услышал шаги. Она вошла, остановилась у порога:
– Какая же я молодая у вас! Ой, здравствуйте.
– Нет-нет, это только начало, ещё нечего смотреть. Здравствуйте.
Они рассмеялись запоздалым приветствиям.
– Я буду выверять все пропорции. Вам придётся долго позировать... Садитесь, как вчера.
Руки его словно колдовали над портретом. Он доверял своим рукам и своим глазам. Он умел видеть в человеке даже скрытые или скрываемые чувства, а руки передавали их глине. Нередко портрет получался «более похожим», чем оригинал.
Сеанс действительно был долгим. В перерыве сидели за накрытым скатертью натурным станком. Она держалась непринуждённо, была за хозяйку, заваривала чай, гибко склоняясь над низким «столом». В холодной мастерской потеплело. Сквозь стёкла крыши стал виден просвет в серой пелене облаков.
– В вашей жизни была большая любовь, – вдруг сказал он утвердительно.
– Да, была... и есть. Только... он не любил и не любит меня. А я всё ещё люблю...
Она замолчала и будто перенеслась в молодость, в начало чувства, живого до сих пор.
– Вот такою и останьтесь! Не шевелитесь! Я должен запомнить... – он снова вернулся к работе, уже ясно представляя себе, каким должен быть результат: отсвет сильного молодого чувства на немолодом лице. Он не собирается скрывать её возраст, уходить от жизненной правды.
Через несколько часов она пожаловалась на усталость. Он проводил её до дверей и, прикрыв портрет, занялся «Надгробием». Так называл он свой автопортрет, хотя уже начертано было на нижней из окружавших его склонённую голову глыб слово «Жизнь».

*

Гадал ли он на пути к дому, что ждёт его завтра в мастерской? Будет ли повторение чуда?
Ночь отошла.
Утром рука его, с ключом от замка, невольно медлила. Сердце билось, будто прошёл он не три пролёта лестницы, а поднялся на крутую вершину. Накануне, перед уходом, он вновь открыл её портрет и специально оставил его лицом к двери. Но теперь не решился сразу взглянуть на него, а сначала осмотрел привычную обстановку старой мастерской. На стеллажах едва умещались эскизы, белые и тонированные гипсовые бюсты, в углах возвышались крупные формы – объёмные негативы будущих отливок, на полу горбились мешки с гипсом, стояли табуреты, треноги... Всё это будто ожидало, что же увидит он в центре мастерской.
И он взглянул туда и увидел молодую женщину. На этот раз он не отшатнулся, а наоборот, приблизился к её лицу, вгляделся в него. Да, это была его собственная работа. Его пальцы в осторожном напряжении касались её вчера, добиваясь передачи живого чувства безжизненной глине. Но почему лицо получается моложе, чем в жизни? В карандашном портрете этого не было. Впрочем, тот портрет не нравился ему.
Снова шаги, лёгкий стук в дверь, вновь она! Он обернулся и попытался заслонить собою портрет, но она смотрела на «Надгробие»:
– Это... это вы ? Но... так скорбно.
– Моя жизнь... Глыбы давят... Умру, поставят на могиле...
– На могиле? Но ведь сегодня весна!
Действительно, снега не было на стёклах вверху. Небо скромно светлело.
– А меня вы сделали ещё моложе! – она уже увидела портрет.
– Нет, не смотрите, ещё нет ничего. Надо многое доработать. Будет подлинный облик!
– Зачем же? Пусть останется таким!
– Нет! – он заговорил резко, возбуждённо, – вы хотите, чтобы я польстил вам, но я не интересуюсь внешней красивостью, только правда должна быть! Вы уже продиктовали мне размер, и довольно! Садитесь!
Она села и тихо сказала:
– Не волнуйтесь так и забудьте мою глупую просьбу. Действительно, я уже не такая, какой была... Портрет, то есть вы напомнили мне...
– Ладно уж, – смягчился он, – давайте-ка, замерим шею, что-то слишком она длинная получилась. Надо же, всё точно, – удивлённо приговаривал он, сверяя расстояние от мочки уха до ключицы, – мне казалось, что я ошибся, но нет!
* Иногда она позировала часа два-три по вечерам. Даже за короткое время мастерская успевала впитать звуки её голоса, её смеха, наполниться её присутствием, и мастеру дышалось легче. Он не заметил, как перестал дорабатывать своё «Надгробие».
Однажды, после её ухода, скульптор особенно долго рассматривал портрет, который, против его воли, молодел от сеанса к сеансу. Но почему? Ведь были правдиво отражены черты немолодого .лица. Откуда же юная порывистость и одновременно мягкость, лиричность облика? Глаза с нежностью смотрят... на кого? Лёгкая улыбка, приподнятые уголки губ... Он знал эти приметы, свойственные влюблённым женщинам, но впервые попытался забыть... ради себя. Не на него был обращён её взгляд, не ему улыбались губы. Его собственное мастерство не позволило ему обмануть себя – он создал верный облик.
С гордостью и болью признал мастер этот портрет завершённым.

*

Девять месяцев вынашивала смерть свой удар.
На могиле ваятеля отлитая в бронзе «Жизнь». Тяжкие глыбы пытаются и не могут задавить склонённое лицо с мощным лбом.
А где-то в запасниках музея несёт сквозь время неизбывную любовь свою небольшая бронзовая скульптура. Вот её официальное описание: «Голова женщины с пышной причёской, собранной на затылке в узел. На лице улыбка. Голова повёрнута к левому плечу».

1985, 2005