Генриетта Ляховицкая
Genrietta Liakhovitskaia

В РТУТНОЙ КАПЛЕ МОЕЙ ПАМЯТИ

АВТОБИОГРАФИЯ

Детство

Первое воспоминание, как выяснилось, было связано с первым днём Великой Отечественной войны. Затем – большие пропуски, пока не слились воспоминания в сплошную череду событий, не истаявших в памяти до сих пор. Рассказывать можно долго, детство для меня – самое длительное время жизни. Кажется, что оно продолжается и сейчас. Ведь и у дерева даже самая-самая свежая почка связана с корнем детства. В эвакуации на Урале, в месте, где железная дорога связывает Европу и Азию, мама, старший мой брат и я жестоко голодали. Та дистрофия даёт о себе знать до сих пор, и чувство постоянного неутолимого голода я так и не смогла забыть. Однажды, когда я клянчила хотя бы корочку хлеба, мама страшно посмотрела на меня и вполне серьёзно спросила: «Хочешь, я отрублю для тебя свой палец?» Я убежала на улицу. Там шел снег. Нет, это надо бы назвать как-то иначе. Я была такая крошечная и невесомая, что не снежинки падали на моё обращённое к небу лицо, а большие махровые «снежины» медленно парили, постепенно залепляя мне глаза, нос, рот. Я стала их есть. Помню их пресноту. Гораздо вкуснее была сырая картошка с кожурой. Сын нашей хозяйки воровал иногда с их собственного огорода пару картошек. Мы обтирали их и сразу ели, как яблоки. На зубах хрустела земля. Чёрная тарелка репродуктора сообщала голосом Левитана о поражениях, о боях, затем о наступлениях, о победах. Мама с трепетом и слезами ждала треугольных писем с фронта от отца, но бывали тягостные перерывы, связанные с гибелью военных почтовиков. Когда разрешили посылки с фронта, уже из-за границы, нам стало чуть легче – мама выменивала на рынке вещи на продукты. Особенно ценились фильдеперсовые чулки. Тогда впервые увидела я у нас дома целую буханку хлеба. Запах хлеба – мой самый любимый навсегда. Недавно в интервью по телевидению Ельцин рассказывал немного о своём уральском детстве, и мне показалось, что я поняла, почему он – харизматический лидер. Мы дышали с ним одним воздухом в детстве, мы понимаем его, возможно, наше детство его выбрало... Зная, что мама моя бедствует на карточках служащей с двумя детьми, ей предложили место кассира в столовой. Женщина, сдававшая ей своё место, стала показывать, сколько каких талонов надо вырезать из карточек посетителя, получающего обед: крупы столько-то граммов, жиров столько-то, ещё чего-то столько-то. Под конец она добавила: «Вот так мы за день на обед себе и настригаем». «То есть как это, настригаете?!» – возмутилась моя безупречно честная мама. И ушла. А мы тогда страшно голодали. Я до сих нор не могу решить для себя, правильно ли поступила мама. Лучше ли остаться абсолютно честной или, отрезая иногда талоны на пару лишних граммов, накормить умирающих от голода детей? А мы умирали. Когда брат заболел, и стало ясно, что сил подняться у него нет, мама взяла папин аттестат и пошла в военкомат. Она сказала, что её муж, офицер, воюет, а его дети умирают с голоду. Аттестатом называли документ жены офицера для получения денег, на которые ничего нельзя было купить. Она заплакала и ушла, оставив документ. На следующий день пришел солдат к нам домой, принёс аттестат и мешочек отрубей. Мама напекла лепешек из них. Брат выздоровел. Мы выжили. Папа воевал, начиная с финской войны и всю Великую Отечественную. Направили его и на войну с Японией, но она прекратилась раньше, чем он пересёк Урал. В 1945 году мы вернулись Ленинград. Теплушки – транспорт моего детства и юности – достойны отдельной повести. Скученность, очереди за кипятком на станциях, резкий запах хлорки общественных туалетов, постоянное опасение отстать от поезда, время отправления которого никому неизвестно. Пожалуй, что и не повести, а целого многотомного романа заслуживают железные дороги России, самым мучительным образом связанные с историей нашей безмерной страны во все времена её существования, включая нынешние. Но вот, наконец, мы в Ленинграде. Брат мамы, главврач психиатрической больницы на Пряжке, поселил маму с двумя детьми на пару дней в своём рабочем кабинете. Наше жилище на Жуковской было недоступно из-за толстого слоя осыпавшейся штукатурки вперемешку с битым стеклом. Мама с подругой выносили всё это в детской железной ванночке с двумя ручками, десятки раз возвращаясь на высокий четвёртый этаж. В больнице я с любопытством смотрела на больных, очень ко мне тянувшихся. Спрашивала у дяди: «Чем вы лечите своих психиаторов?», считая, что так называют пациентов этой больницы. Впервые в жизни я ела там макароны, совершенно меня покорившие. «Можно мне ещё этих махорин?» – спрашивала я, путая название толстых полых макаронин с махорочными самокрутками. Впервые купали меня в настоящей ванне. Вернулся отец. У него был, как мне тогда казалось, большущий нос и слишком колючая щетина, поэтому я побаивалась, когда он целовал меня. В одном из его начищенных офицерских сапог, в голенище, зияли два сквозных пулевых отверстия, но ранен отец не был. На следующий после приезда день, первого сентября 1945 года, он отвёл меня в школу, в первый класс. Сбылась его мечта – самому отвести в первый раз дочку в школу. Брат на радостях учиться не пошёл. Школа была почти напротив дома, и когда обрадованные встречей родные забыли меня забрать, я попыталась сама найти нашу квартиру. Но все лестницы и двери были похожи друг на друга. Поднявшись несколько раз на четвёртые этажи разных подъездов, я обессилела и вернулась к школе. Наконец, обо мне вспомнил 12-летний брат и прибежал за мной. Больше в эту школу ходить учиться мне не довелось. Много лет спустя именно в эту школу, где я отучилась один день, привела я первого сентября моего сына, и он учился в ней целый год в первом классе. Отца – военного юриста, назначили в Таврический военный округ, и мы уехали поездом в Крым. При пересадке поздним вечером в Москве было организовано массовое ограбление. Во время сумасшедшей толчеи при посадке полностью отключили освещение на перроне и из-под поезда крали чемоданы. У нас украли самый большой чемодан, в котором было всё мало-мальски ценное, в том числе замечательно красивый портфель, привезенный отцом для меня из-за рубежа. В Симферополе мы снимали комнату с кухней и верандой в частном доме на окраине, которая называлась Красная Горка. Жизнь там была какой-то необычайно «густой». Масса событий, потрясавших меня, свершалась ежедневно. Я видела, как окотилась кошка, а соседский кот пожрал котят, как Сатурн своих детей. Кошка за это погналась за ним и откусила кончик хвоста. Они жутко орали. Заболела корова хозяйки. Её забили. Оказалось, что в сердце вонзилась огромная ржавая игла. Я видела своими глазами это сердце с торчащей толстой иглой. Зажарили кровь с луком, что было невообразимо вкусно. Неумелый племянник хозяйки однажды хотел заколоть кабанчика, но лишь поранил его. Тот, дико визжа, носился по двору, истекая кровью, Сад нашего дома граничил ещё с двумя садами. В шесть утра я бегала в сад, чтобы взять банку с молоком от соседской коровы. Однажды, уже взяв в руки полную банку, я увидала в другом саду мужчину, как-то странно, боком сидевшего на краю бочки с водой под яблоней. Я стала подходить, присматриваясь. От шеи его отвесно шла верёвка к большой ветви. Я помчалась домой, стараясь не расплескать молоко и сказала: «Там повешенный!» В те времена в городе орудовали многочисленные банды. Отец вскочил с постели и с пистолетом в руке побежал в сад, крича, чтобы я не вязалась за ним. В это время дико завыла соседка, обнаружив мужа, которого искала всю ночь. Говорили, что он повесился с перепою. Она после ходила за мной, чтобы отдать «на счастье» верёвку, так как я первая его увидела. Но я от неё убегала и верёвки этой не хотела. Может быть, зря? Иногда с подружкой мы пробирались в церковь Адвентистов седьмого дня. Она сияла роскошью. Её не трогали во время оккупации Крыма. Все остальное вокруг было убогим и нищим. Убогим был и высыхавший от жары Салгир – речушка, поившая людей, животных и росшие рядами высокие пирамидальные тополя. Бедной была и начальная школа, где я училась первые четыре года. Там были разномастные столы, даже кухонные, а дети ходили в отрепьях, босиком или в лаптях. Только у меня и ещё у одной девочки была форма. У неё – настоящая, а у меня – сшитая из покрашенного материала, выданного папе на портянки. В первом классе были десяти – и даже двенадцатилетние дети. Многие курили махорку, пили и сквернословили. Но я была авторитетна среди них, несмотря на мой смехотворно маленький рост и мои семь лет. Завоевала я этот авторитет мгновенно и весьма странным образом. Уже в первые дни после уроков мальчишки гнались за девчонками, те с визгом убегали. Я бегала вместе со всеми, но однажды подвернула ногу и остановилась, подумав, что не убьют же они меня. Тяжело дыша, удивлённые моей смелостью мальчишки окружили меня и тут же задрали юбку. Наступила тишина. Самый старший присвистнул и возгласил: «Тю-ю-у, она в трусах!», после чего они как-то почтительно отступили от меня и помчались за другими девочками. Оказалось, только очень высокопоставленные дамы могли быть так экипированы. Кроме того, я была довольно хорошо начитана, отлично училась, а главное, могла сама сочинять разные сказки. Короче, меня выбрали старостой и иногда носили на руках (в буквальном, а не переносном смысле). Прекрасная наша учительница, Софья Силантьевна, умерла в каникулы после первого класса. Со второго нас учила Людмила Афанасьевна со злыми глазами. Она говорила «молодежь» с ударением на первом слоге, а я ее поправляла. Она кричала на меня, почему это я так говорю. Но у меня был неотразимый аргумент: «Моя мама говорит «молодёжь», значит, так и надо говорить». С этих пор началась моя «интеллигентность» для окружавших – смелость, независимость, собственные убеждения, способность к творчеству, приобщённость к культуре, ну и, разумеется, трусы... Спустя годы я узнала, будто Людмила Афанасьевна сошла с ума. Мне кажется, что уже тогда, в школе, она была не в себе. И ещё не раз мне доводилось сталкиваться с учительницами, обладавшими явно неустойчивой психикой, что всегда тяжело отражалось на учениках. В нашей стране, сколько себя помню, всегда были озабочены, чтобы все, кто имеет контакты с большим числом граждан – педагоги школ и вузов, работники учреждений культуры, средств массовой информации (СМИ), представители властных структур – непрерывно и строго проверялись на верность идеологии. Однако никогда не заботились об элементарной душевной нормальности этих людей, уж хотя бы о предоставлении справки из психодиспансера, какая требуется для получения водительских прав. Когда обсуждался недавно проект новой Конституции, я послала своё предложение о том, чтобы лица, претендующие на власть, обследовались на психическую полноценность, и как при этом можно избежать злоупотреблений. Но мы, видимо, ещё не скоро доживём до такого необходимого закона. Возвращаюсь к своему детству. В начальной школе девочек и мальчиков обучали вместе. Но в пятый класс пришлось пойти в чопорную бывшую гимназию для девочек, а мои хулиганистые мальчишки-одноклассники попали в мужскую школу. Мне было скучно с девчонками, я постоянно читала на уроках какую-нибудь книжку, скрывая её под откидной крышкой парты. Девчонки ябедничали об этом учителям. Не все педагоги ругали меня за это. Русский язык вела у нас Лидия Фёдоровна Маяровская. Лишь много позже я поняла, что она, очевидно, была до этого доцентом или профессором, возможно, ученицей академика Марра, и ее сослали к нам после разгромной работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Не знаю, кто там прав и виноват, но какие бесподобные уроки-исследования давала нам эта подвижница! Самых ленивых и безграмотных пятиклашек сумела она превратить в знатоков тончайших языковых нюансов. И она говорила нам о том, что «не согласна с мнением товарища Сталина». Подумайте только, ведь это были 51-й и 52-й годы! На её уроках я получила первую прививку против сталинизма. И почему-то мы, дети, понимали, что об этом никому нельзя рассказывать, даже родным, чтобы не навредить любимой учительнице, хотя сама она об этом нас не просила. Это был акт высокой веры подлинного интеллигента во врожденное благородство детской души. Не могу не вспомнить еще одного педагога, особо важного для меня. Звали его Александр Моисеевич Рионский. Он вел балетную студию в городском Доме пионеров. Среди его учениц есть довольно известные балерины. Как только я услыхала о существовании балетной студии, сразу же потребовала меня туда отвести. Я давным-давно знала, что буду балериной. Но увы, отбор был уже закончен, не первый месяц шли занятия. Мама повернулась, чтобы уйти, но я устроила совершенно не свойственный мне громкий рёв и уходить не пожелала. На шум вышел элегантный, вкусно пахнувший мужчина, умевший красиво двигаться. Он склонился ко мне и ощупал мышцы рук и ног (а они у меня были железными, так как я всегда беспрерывно бегала, скакала, лазила по деревьям и заборам, а также по спортивным снарядам и танкам воинских частей). Затем, мягко подтолкнув меня к двери балетного класса, поставил последней в ряду девочек у длинного балетного станка (горизонтально закреплённой палки для упражнений), сказал: «Делай то же, что девочка перед тобой» и, казалось, забыл обо мне. Через две недели он перевел меня на пять человек вперёд... Через несколько месяцев я вошла в ведущий состав. Мы исполняли фрагменты из разных балетов, но чаще всего из «Лебединого озера», и как единственные тогда представители балета в Симферополе пользовались успехом. А.М. ввёл нас в мало кому доступный мир живого искусства. Он даже возил нас в Москву. С той поры неразрывно сплавились для меня столичные впечатления и балетная пластика под музыку Чайковского. Как же щемило мое сердце, когда в памятный для всех день недавнего путча по телевизору из Москвы можно было слышать лишь «Лебединое». Как тяжело, как невыносимо! Но, к делу. Незабываемое наслаждение от общения с мудрым человеком искусства, от творческого движения, от запаха кулис, от аплодисментов – всё рухнуло через три с половиной года, когда стал душить меня ночами мучительный кашель. Ослабленный дистрофией организм не выдержал больших нагрузок, врачи запретили даже думать о балете. Это была первая настоящая трагедия, возможно, самая большая в моей жизни. Я рыдала неудержимо, безутешно, и до сих пор не могу без слёз слышать балетную музыку тех фрагментов, которые исполняла когда-то сама. Я должна была стать прекрасной балериной. Это мне было изначально предначертано! Я умела станцевать всё, что угодно... Судьба моя споткнулась. Детство кончилось.