Генриетта Ляховицкая
Genrietta Liakhovitskaia

В РТУТНОЙ КАПЛЕ МОЕЙ ПАМЯТИ

АВТОБИОГРАФИЯ

Обычная жизнь

Так промелькнули студенческие годы. Они не были легкими, как, впрочем, и сейчас совсем не беззаботно живут студенты. Очень «нелегко быть молодым», и следовало бы любым властям думать о тех, из кого получается народ – о детях, о юных, о начинающих.
Пришлось мне закончить ЛПИ, уповая на будущую возможность приобрести другое образование. Я защитила диплом 8 февраля 1961 года, а 9 февраля (!) вышло Инструктивное письмо Минвуза СССР № И-11, которое практически всех, за исключением военных и больных, лишало права поступления во второй ВУЗ даже после отработки обязательных трёх лет за первый.
К тому же, на моё несчастье, проектный институт, в котором я смогла бы сразу начать интересную и полезную работу по теме своего диплома, опоздал с заявкой в Москву на молодых специалистов, и меня отдали, наподобие крепостной, в НИИ, откуда заявка была подана своевременно, но где я была совершенно не нужна. Отпустить же меня не пожелали, чтобы НИИ не был обвинён в зряшной заявке. Несколько месяцев меня использовали на совершенно идиотской работе – я обрезала края фотографий и наклеивала их в толстый отчёт, выпущенный в десятках ненужных экземпляров.
Я страшно тосковала и мучилась бессмысленной отсидкой бесконечных часов от звонка до звонка. Наконец, мне дали инженерную расчётную работу, которую я выполнила за три дня, за что мой наставник упрекнул меня, указав, что у них принято такой расчёт делать не менее месяца. Короче, как тогда говорили: «Трудно только первые тридцать лет, а после привыкнешь.» Я работаю в этом НИИ тридцать три года, но так и не смогла привыкнуть к бесчисленным нелепостям, характерным для советской отраслевой науки. Конечно, нелепости множились не только в этой области, но эту я знаю на личном опыте.
Итак, я была официально зачислена в штат на должность конструктора 2-й категории 4-го апреля 1961 года, а 12 апреля свершился первый шаг землян в Космос. Никакая военизированная охрана не смогла удержать меня на работе. Я пулей пролетела через проходную, едва услышав сообщение по радио. Уже не помню, как добралась до Невского, забитого ликующими людьми.
Поначалу как-то удавалось улыбающимся милиционерам проводить за собой троллейбусы и автобусы, уговаривая граждан расступиться, но вскоре транспорт встал. На его крыши забирались молодые люди, на их спинах мелом было написано по одной большой букве, они брались за руки и образовывали замечательную живую надпись: «Г-А-Г-А-Р-И-Н». Некоторые шли, вздымая над головой носовые платки с надписями: «Ура!», «Мы первые!», «Я – следующий».
Впервые в жизни стала я свидетелем абсолютно несанкционированной, стихийной демонстрации. Все стекались на Дворцовую, где уже появились импровизированные эстрады на грузовиках с откинутыми бортами. На одном из них пели несусветные частушки: «Мы в аптеке дуст купили, сыпали-старалися, всех соседей отравили, а клопы осталися». Но им добродушно прощали неподходящую к случаю тематику и даже аплодировали. Народу все прибывало, и нас стали вытеснять в сторону Невы. Меня зажало в плотной массе людей, кто-то закричал от боли, я поняла, что меня раздавят, или, если упаду – растопчут. Непонятно, откуда взялись силы, но я протиснулась к парапету у Эрмитажа, и меня вытянули на него за руки дюжие ребята.
Пережитый страх не умерил моего восторга от великого свершения. В тот же вечер я написала поэму о суровом Землянине, в огне и грохоте ракетных дюз опустившемся на планету близ Веги, и о прекрасной Вежанке, отдавшей ему свое сердце «теперь, когда она узнала всю силу страсти и металла...» На следующий день, на работе я заключила пари на бутылку коньяка (так потребовали спорщики), заявив, что до 1971 года нога человека коснётся Луны.
Все газеты и журналы были полны разнообразными сведениями о Космосе. Через месяц – другой я услыхала, как один инженер назвал Солнце планетой. Тогда я провела опрос сотрудников, имевших высшее техническое образование: сколько планет в Солнечной системе? Основным ответом был такой: три планеты – Земля, Луна и Солнце. Когда же я спрашивала, что же такое звезда, то получала сверхъестественные ответы типа «Звезда – это Большая Медведица»...
А у меня начался «информационный голод». Отупляющая отсидка от звонка до звонка, монотонная, однообразная работа за кульманом толкали меня на поиски новых знаний. Поступила на платные двухгодичные курсы английского языка при ЛГУ. Они размещались позади Смольного вместе с факультетом подготовки студентов из слаборазвитых стран. Через год курсы решили прикрыть. Многолюдное собрание преподавателей и слушателей составило обращение в отдел образования обкома КПСС о сохранении курсов на один год для завершения цикла обучения. На решение оставался один день, поэтому несколько человек, среди них и я, так как жила рядом со Смольным, на Тверской, понесли обращение лично. Но на второй этаж, где был нужный отдел, никого из нас не впустили. Тогда я по местному телефону позвонила соответствующему партийному чиновнику и грозно спросила:
–Вы где сидите? Небось там, где Ленин ходоков из деревень принимал, а вы штыками от народа отгородились!
Такая напористая демагогия немедленно сработала:
– Я распоряжусь выписать пропуск, но только вам одной.
Получив пропуск, я поднялась на второй этаж и вошла в огромный кабинет, где стоял один стол. Сидевший за ним партийный чиновник уже потерял интерес ко мне, видимо, выяснив, что я не дочь кого-либо из сильных мира сего. Не дождавшись приглашения, села и положила перед ним «Правду» с недавним Постановлением партии и правительства «Об улучшении изучения иностранных языков»:
– Вы это читали? – постучала я пальцем по заголовку.
– Мы это писали, – язвительно ответил он.
– Значит, одной рукой вы пишете такое Постановление, а другой закрываете языковые курсы? Мы сообщим об этом в ЦК.
– Что же это вы нашим же оружием нас бьете! Ну, ладно...
Он набрал номер на «вертушке» прямого провода:
– Партком Университета! – соединение было мгновенным.
– Здравствуй. Где у тебя красная тетрадка для наших указаний? Под рукой? Запиши – мы за то, чтобы курсы продолжали работать.
На следующий день мы приступили к занятиям.
Однако, зря учила я тогда разговорный английский. Все попытки непосредственного общения с иностранцами пресекались «людьми в штатском», письма не доходили, как, впрочем, и сейчас не доходят до Петербурга многие письма из Америки.
Затем поступила я на философский факультет двухгодичного Университета марксизма-ленинизма, где занятия велись вечерами, дважды в неделю, профессорами и доцентами из ЛГУ. Вопреки идеологической выдержанности лекций и семинаров, курируемых горкомом партии, стала выявляться для меня совершенно новая картина развития сложных систем, объединяющая общими закономерностями природные и социальные системы. Размышления об этом всё чаще занимали меня, я стала читать серьёзные работы, в их числе и запретного прежде Норберта Винера – «пособника империалистов», кибернетика.
Личная жизнь моя не задалась. Человек, которого я полюбила, женился на другой.
Меня тоже прочили за другого, любившего, судя по всему, меня. Уже потихоньку готовились к свадьбе – маме удалось купить несколько глубоких тарелок, которых у нас вечно не хватало. Но я была не в состоянии согласиться на замужество без любви. Приятельницы настойчиво рекомендовали: «Сходи замуж, не понравится – разведёшься». Но меня тошнило от такого цинизма. Не могла я предать свою любовь и обмануть любовь ко мне хорошего человека.
По разработке нашего НИИ началось строительство большого завода в Вильнюсе. Я часто бывала там в командировках. Вообще, всегда Прибалтика была близка и любима. Силуэты старого Таллинна, башенки Риги, озёрный край у Зарасая – милые воспоминания молодости. Но в Вильнюсе, где довелось бывать неоднократно, чувствовалась уже какая-то напряжённость. Вдруг, во время деловой встречи, наши литовские партнёры переходили на свой язык, настороженно поглядывая на нас. Или в дружеской личной беседе зло критиковали политику Москвы. Но и в страшном сне нельзя было представить, во что выльется в будущем эта неприязнь, скрытое недовольство, как жутко нам будет смотреть на экраны телевидения, где показывалась трагедия на знакомых нам улицах Вильнюса...
В эти годы начались многие явления, которые впоследствии привели к размыванию догматических установлений идеологии тоталитарного государства, да и самого этого государства, в конечном счете.
Проходили процессы над диссидентами. Когда судили Иосифа Бродского за тунеядство, он представил документы о том, сколько зарабатывал он в месяц своим литературным трудом. Судьёй было сказано, что все понимают – на такие деньги прожить нельзя. Моя тётя, смотрительница зала в музее, имела в месяц меньшую зарплату. Получалось, что всех смотрителей музейных залов надо упечь в лагерь за тунеядство, как это сделали с Бродским. Но «логика здесь ни при чём» – идеология превыше всего. Судили Даниэля и Синявского. В спектакле Большого Драматического Театра «Правду, ничего кроме правды» закованный в колодки у позорного столба человек громко возглашал: «Я – Даниэль» и замолкал. Мы, зрители, нервно оглядывались, не стоят ли рядом люди из КГБ. После напряжённой паузы он продолжал: «...Дефо!» В ряду блистательных спектаклей БДТ был чёрный алмаз – «Карьера Артура Уи», который я не могу забыть до сих пор. Людей стали принудительно высылать за пределы Союза. Появились «выдворяне», как их остроумно называли. Выдворили и Солженицына, едва мы успели насладиться его публикацией в «Новом мире», пробившем в печать «Один день Ивана Денисовича». По рукам начал ходить самиздат. Под угрозой больших неприятностей мы всё же читали эти запрещённые книги. «Мастер и Маргарита» Булгакова, скопированная на ксероксе, стала привычным атрибутом культурного дома вместе с гипсовой копией головы Нефертити. Последовали и более страшные публикации самиздата, например, «Архипелаг ГУЛАГ». Аркадий Райкин заговорил о таких маленьких недостатках – незаметных штучках, которые разъедают всё вокруг, ну совсем маленьких, «как туберкулёзные палочки». Евреи, осмеливавшиеся подать заявление на выезд из страны, сурово осуждались по месту работы и высылались, лишаясь даже орденов, полученных в боях Великой Отечественной... Всего не упомянуть.
Среди диссидентов оказались и знакомые мне художники. Они стали покидать страну, а я беспомощно вопрошала их:

«Но вдруг кровоточить там станут раны
бездомной памяти, и до скончанья дней
тревожить будет боль обрывков рваных
в земле Отечества оставшихся корней?»
Развернулось жилищно-кооперативное строительство. Я стала умолять отца, чтобы он построил двухкомнатную квартиру для себя, мамы и моей сестры, но он отрезал: «От трудов праведных не наживёшь палат каменных» и отказал. Тогда я затянула поясок и стала копить деньги из своих 110 «рэ» ежемесячной зарплаты. Суровые навыки материально ограниченной жизни и подарок мамы – 300 рублей, помогли мне за пару лет собрать 800 рублей. Правда, я совершенно обносилась, хотя и умела перешивать старые вещи, но, призаняв еще 300 рублей, я сумела внести первый взнос за однокомнатную квартиру в ЖСК (жилищно-строительном кооперативе) – в блочном доме на Пискаревском проспекте. Какое неповторимое ощущение испытала я, войдя в СВОЮ КВАРТИРУ! Сначала у меня были стол-книжка и табуретки на кухне, да радиола и матрас на полу в комнате, но я вырвалась из противоестественного прозябания в одной комнате со всей семьей, из унизительной зависимости от прихотей чужих людей – соседей по коммуналке. Для меня это стало первым шагом к обретению свободы. У меня был знакомый, годами бедствовавший с семьёй в жутком рабочем общежитии. Когда я советовала ему построить кооперативную квартиру, он возмущался: «Государство должно обеспечить меня пристойным жильём!» И так думали и до сих пор думают многие. Этих людей сумели превратить в моральных инвалидов-иждивенцев, в рабов, ожидающих подачки от властей.
Люди просто не представляли себе возможность иной жизни. Радиопередачи из-за рубежа старательно глушились. Мы припадали к радиоприёмникам, впитывая каждую каплю информации, просочившуюся сквозь стену, преграду, сквозь «железный занавес». Этих капель становилось всё больше, они сливались в ручейки, стекавшие в иссохший котлован, вырытый усилиями большевиков – поразительный по точности образ, гениально найденный Платоновым. Ручейки размывали преграду, и она рухнула в пустоту котлована. Мировой информационный океан постепенно заполнит впадину, надо лишь суметь не захлебнуться, не дать обломкам стены придавить себя, не принять грязь и пену водоворотов за чистый источник правдивой информации. Но это всё впереди, я снова нарушила ход событий.
Возвращаюсь к своей личной жизни. Не миновала я всё же близости с любимым человеком, и так как детей в его семье не было, я позволила себе родить от него сына, нарушив его строгий запрет на это.
Сын родился в 1969 году, в день, когда нога человека коснулась Луны – я все-таки выиграла пари! Познала я многие «прелести» нашей медицины – и женских консультаций, и роддомов, и общих и детских поликлиник, и больниц. Жаль, что Илья Штемлер не женщина, а то имели бы еще один захватывающий «производственный роман». И всё же я ни разу не пожалела, что стала матерью. Если бы мне суждена была полная семья, то я имела бы двоих или троих детей, но «бодливой корове бог рог не даёт», и у меня один «свет в окне» – мой сын. Со временем узнала, что одиноких матерей много не только в Союзе, но и в Европе, и в Америке. Конечно, растить ребёнка одной труднее, чем в полной семье, но счастье материнства – это действительно счастье. Мне радостно, что в карточке, которую заполняли на меня медики, было написано: «Ребёнок желанный». Это действительно так!
Я росла духовно вместе с сыном, каждый свой отпуск проводила с ним. Мы много путешествовали. Крым, Кавказ, Белоруссия, Прибалтийские республики, Одесса. Особенным был отдых на теплоходе по маршруту Ленинград – Астрахань – Ленинград. Там я научила девятилетнего сына вести дневниковые записи, мы увидели столько красоты, надышались Волгой, впитали печальную прелесть Ипатьевского монастыря... Но было обидно видеть безнадёжную пустоту продовольственных магазинов всех городов Поволжья. Я твердо знаю, что летом 1978 года ни в одном из них не было в открытой продаже такого продукта, как сливочное масло. Безграничная, неимоверно богатая страна – и постоянный дефицит еды, жилья, гражданских прав, свободы...
Мой мальчик рос, а мальчики постарше воевали в Афганистане. Мы почти ничего не знали об этой войне. Однажды на Южном кладбище я увидела десятки могил, с каменных стел которых смотрели красивые лица молодых людей. Даты рождения и смерти их были почти одинаковы. «Что это за эпидемия, – подумала я, – которая поражает лишь молодых мужчин?» И вдруг поняла – АФГАНИСТАН! Ужас охватил меня.
Но об этом чуть позже. Пока же, в 1972 году мне посчастливилось сменить тяготившую меня профессию. Одиннадцать лет я не оставляла попыток избавиться от унылой работы в КБ, тем более, что считала себя довольно посредственным конструктором. Хотелось мне также найти работу ближе к дому для того, чтобы больше времени проводить с сыном, а не в транспорте. В мою старую записную книжку занесены более десятка организаций, куда я обращалась, по объявлениям или по знакомству, с просьбой принять на работу. Рассказывали, что в отношении евреев у начальников отделов кадров была негласная установка сверху, под названием «Три НЕ»: «НЕ повышать, НЕ увольнять, НЕ нанимать». Со мною это именно так и было. Мне говорили, что я очень подхожу на эту вакансию, просили поскорее прийти. Руководители отделов, куда я должна была поступить, были довольны моей квалификацией и опытом работы, но как только кадровик брал в руки мой паспорт, предназначенное мне рабочее место... мгновенно испарялось. Под конец, чтобы каждый раз не отпрашиваться зря с работы, я по завершении успешного телефонного разговора стала сообщать: «У меня пятый пункт». Кадровики, только что с нетерпением ожидавшие меня на пустующую вакансию, тут же отвечали, что беспокоиться не стоит, что они уже нашли кого-то на это место.
Хотела я уже пойти в уборщицы, что, впрочем, тоже было почти невозможно для лица с высшим образованием, но тут в нашем НИИ обезлюдел Отдел научно-технической информации и патентно-лицензионной работы. Подчинялся он тому же заместителю директора, что и КБ, поэтому он не стал противиться моему переходу на другое рабочее место, хотя раньше категорически отказывался отпускать меня из КБ в какую-нибудь лабораторию, где я смогла бы подготовить диссертацию...
Один из моих бывших начальников сказал, что я попала на это место «как шар в лузу», настолько точно соответствовала работа патентоведа моим желаниям, и настолько полно соответствовали этой работе мои знания и наклонности. Здесь было живое общение с неординарными людьми, которым я помогала выявлять и оформлять в виде заявок на изобретения созданные ими новейшие технические решения. Здесь оказались востребованными и высшее техническое образование, и опыт работы в КБ, и наследственная склонность к юриспруденции. Я буквально ожила, уже не стремилась уволиться, а напротив – стала искать возможности сменить жильё ближе к работе.

В это время не выдержали пытки жизнью в коммуналке нервы моей мамы, и она сказала, что выбросится из окна комнаты на шестом этаже. Соседи, еще две семьи, были, вероятно, не такими уж злодеями, но психологические испытания, которые вынуждены терпеть скученные в небольшой квартире абсолютно чужие друг другу люди, смог бы достоверно живописать только мастер масштаба Достоевского. Не хочу описывать склоки и пакости, приведу комическую историйку. Одна из соседских семей никогда не звала гостей, но однажды хозяйка затеяла большой приём и испекла пирог, на котором красовалась надпись из теста: «Слава КПСС!». Гости быстро всю эту славу съели. Кто же были эти гости, если для них пекли такой пирог? В том же доме, надеюсь, в отдельной квартире, жил известный дирижёр Мравинский. Однажды, идя к родителям, я издали увидела возле их дома большое скопление людей. Сердце моё сжалось: «Мама выбросилась из окна!» Я подбежала и судорожно выдохнула:
– Что ... Что случилось?!
– Жена Мравинского умерла,– ответила одна из женщин.
– Слава Богу! – вырвалось у меня с облегчением.
Только увидав, с каким ужасом посмотрела на меня женщина, я осознала, какие чудовищные слова произнесла, думая о своём...
С великим трудом и с доплатой удалось обменять мою квартиру ЖСК и комнату родителей на трёхкомнатную квартиру вблизи нашего довоенного жилья. Сына я стала водить в ясли за Большим концертным залом (БКЗ)«Октябрьский». Помню день, когда родители не сумели попасть в ясли, чтобы забрать детей. Мы метались вдоль сплошной стены войск МВД, оцепивших БКЗ. Нам ничего не объясняли, просто не пускали. Отцы-работяги матерились, мамы были готовы плакать. Наконец, вынув паспорт, я показала лейтенанту прописку, мол, живу в оцепленном районе и прошу меня пропустить, чтобы забрать двухлетнего ребенка из яслей. О диво, он меня пропустил! Прибежав в ясли, обнаружила напуганных нянечек, которые не могли взять в толк, почему так долго никто не приходит за детьми. Оказалось, что в БКЗ какое-то торжество, на котором присутствует «сам Романов». Мы с сыном вышли на улицу как раз в тот момент, когда в воздухе благоговейно прошелестело: «Романов идет!». «Где, где?» – спрашивала я, высовываясь из-за плотной генеральской спины. И увидела странно короткого человека со знакомым по киножурналам лицом. Он шёл, с улыбкой протягивая мне руку. Я удивилась, но приготовилась эту руку пожать. Однако пожал её генерал, после чего Романов сел в огромный черный лимузин и уехал, а мы с сыном пробрались сквозь ряды войск к себе домой.
Вскоре после этого мы с сестрой разговаривали в моей комнате, а сыночек играл на полу с кубиками. Сестра толкнула меня: «Слушай, что он говорит». Я прислушалась. Каждый раз, ставя кубик на кубик, он приговаривал: «Слава КПСС! Слава КПСС!» Я спросила у него, что это значит, а он пожал плечами: «Не знаю, нам нянечка велела так говорить».
Через минуту он попросил спеть ему песню «про девусек и губовь», которую им нянечка пела. Я перебрала множество песен, пока не попала в точку: «Зачем вы, девушки, красивых любите, непостоянная у них любовь». Я вспомнила, что тоже в детстве пела по-особому: «С песнями борясей побеждая, наш народ за Сталиным идет». Боряси, считала я, это враги такие, которых побеждают. Или: «Карамболина, Карамболетта, я все отдам, лишь только б ты была мадам». У меня всегда было развито чувство рифмы. Поэтому, сколько не сопротивлялась я желанию писать стихи, да и прозу тоже, так как не больно жаловала в молодости женщин-литераторов, все же не миновала я этого искуса. Появились у меня стихи для сына. Узнали о них мои сотрудницы. Их детям стихи эти нравились. Люди стали требовать, чтобы давала им больше стихов, и спрашивать, что еще пишу. Постепенно дошло до литературных студий и семинаров. Сперва короткое время занималась в Доме писателей у Виктора Бакинского. Был там высокий и красивый молодой человек – Серёжа. Если он приходил позже меня, то садился рядом, мне кажется из-за того, что все остальные особы женского пола были в него безумно влюблены, и он опасался их. У нас с ним часто оказывалась одинаковая реакция на обсуждаемое. Когда он прочёл пару своих рассказов, я пришла в восторг, сразу поняв, что ему нет равных среди нас, что это настоящее. Фамилия у Серёжи была Довлатов. Мне помнится, что подвизался он, вроде бы, в журнале «Аврора», отвечая на письма в редакцию, но его не публиковали. Наконец, я увидела напечатанным его крохотный рассказик, вернее, какой-то обрубок, поскольку из рассказа было вырезано всё лучшее. На занятиях я кинулась к нему: «Серёжа, что же это такое?» Он был тёмен лицом и мрачно объяснил, что так специально делают, чтобы не надо было больше печатать «такую бездарь». Я опешила, как такое может быть, но он только рукой махнул: «Сваливать надо отсюда». Я бросила семинар – некогда мне было, с ребёнком и с целыми рабочими днями. Чтобы иметь хоть немного свободных дней, особенно необходимых для ухода за ребёнком, если он заболевал, так как больничный по уходу давали лишь на три дня, а «своего счёта» у меня не было, я стала безвозмездно сдавать кровь в «Дни донора» на работе. По справке давали обед и два оплачиваемых свободных дня. Сдавала много раз, пока мой прекрасный в молодости гемоглобин не снизился до нежелательной величины, съеденный трудной жизнью, ядовитыми выхлопами моторных боксов нашего НИИ и миазмами литейного цеха ближнего завода. В связи с переходом в Патентный отдел я закончила вечерний двухгодичный Институт повышения квалификации в области патентной работы, который после защиты дипломного проекта давал людям с высшим образованием второй диплом с квалификацией профессионального патентоведа и специалиста по научно-технической информации. Так мне удалось обойти антиконституционное Инструктивное письмо о запрете на второе образование, действие которого отменили как раз тогда, когда я достигла пенсионного возраста, не раньше и не позже! В институте преподавали такие великолепные специалисты, как Иосиф Эммануилович Мамиофа – профессор, доктор юридических наук. Он открыл нам мир правовых уложений, защищавших интеллектуальную собственность, его лекции были великолепны, его знали во всем Союзе и за рубежом. Кончилось дело тем, что ему издевательски предложили должность техника на предприятии «Патент», и он вынужден был эмигрировать в США, где сейчас блистает в одном из университетов Бостона. Просто диву даёшься, как плохо переносят в нашей стране талантливых, выдающихся людей. А так как страну эту населяют народы прекрасные, одарённые, то неординарные люди встречаются в них слишком часто, и при таком отношении к ним наши просторы могут совсем обезлюдеть, не так ли? Надеюсь, что эта шутка останется лишь шуткой. Не до шуток всем нам стало, когда рванул чернобыльский реактор. Утром первого мая сын собирался со школой на демонстрацию, я упрашивала его взять с собой кожаную кепочку на случай дождя. Не взял. Кто-то днём мне позвонил, рассказал о тучах, что шли на нас, тая во чреве радиацию. Эти сведения дошли от знакомых, имевших других знакомых, к которым приехала женщина из Чернобыля. Она раньше работала на атомной станции, кое-что понимала. Обратилась здесь, куда следует. Счётчик радиации безумствовал у её головы. Её остригли, но это не помогло.
Пошёл дождь, сын вернулся с мокрыми волосами. Я сказала: «Вот не взял кепку, теперь облысеешь», объяснила, в чем дело. Он сразу же метнулся в ванную и тщательно вымыл голову.
Власти всех уровней безмолвствовали. Украинское начальство спешно эвакуировало своих близких за пределы Союза, дети простых людей играли в смертоносных песочницах, народ «ликовал» на майских демонстрациях, а в опасную зону гнали молодых солдат, ещё не имевших детей. Так рассказывали мне жители Украины. Почему-то я им верю. В центре Ленинграда, недалеко от Московского вокзала, устроили, как в войну, санпропускник для дезактивации приезжающих. Отец моего соседа по лестничной площадке, милый человек, у которого незадолго до этого мы гостили в Гомеле, приехал оттуда и рассказал, что сколько ни моют дома, сколько ни срезают земли, все равно радиация высокая. Вскоре он умер. Позже стало известно о сокрытии первой подобной катастрофы – на Урале, где стали опасными огромные площади прекрасной уральской земли. Помнила я всегда о Хиросиме и Нагасаки, ведь жила на Сахалине, почти в Японии. Земной шар сжимался в беззащитный теплый колобок перед хищными зубами ядерной опасности, да и вообще – перед экологической катастрофой. Люди учились мыслить глобально. В 1983 году я чуть не попала под трамвай. Первой моей мыслью было, что вот, я могу умереть, и никто не узнает о моей идее – новой философско-геометрической схеме эволюции сложных систем и модели Вселенной, которая сформировалась (идея, а не Вселенная) в результате моих многолетних философских занятий. Одна моя умница-приятельница посоветовала оформить заявку на изобретение. В том же 1983 году, то есть почти сразу после напугавшего меня транспортного происшествия, подала заявку на «Учебный прибор». Не желая наступать на «идеологи¬ческие мозоли», ограничилась лишь философскими закономерностями и естественнонаучными представлениями, ни словом не коснувшись развития общества. Но «там» поняли, что согласно моей схеме общество может регрессировать и даже коллапсировать, поэтому отказали в выдаче охранного документа. Лишь перестройка сломала барьеры старых догм, и мне выдали патент России № 2000609, которым я очень горжусь. Патент выдан через десять лет после заявки, в 1993 году. Это были 10 лет, «которые потрясли мир» – столько тектонических событий, в буквальном и в переносном смыслах, случилось за это десятилетие, изменив жизнь всей планеты. К этому же периоду относится появление моих литературных публикаций. Не стану здесь говорить о них. Следовало бы писать биографии интеллектов, их жизни, а не только факты жизни внешней. Думаю, что внутренняя жизнь интеллигентов-шестидесятников зачастую гораздо ярче и трагичнее их бытовой жизни. Мой сын закончил школу «с углублённым изучением французского» в 1986 году, получив золотую медаль. Параллельно он с отличием завершил обучение на экспериментальном отделении музыкальной школы по классу классической гитары. Стал дипломантом Х Конкурса юных исполнителей им. Андреева. На счастье, в музыкальной школе он овладел и духовым инструментом. Об этом чуть ниже. Не зная, кем он хочет быть, поступил пока в музыкальное училище им. Мусоргского, чтобы не закрыть себе дорогу к другой профессии, как это случилось со мной. В училище он тоже учился отлично, педагоги считали его одарённым музыкантом. Год его рождения (1969-й) оказался годом абсолютного минимума рождаемости по Советскому Союзу. Кроме того, здоровье молодежи призывного возраста было никудышным, а мой сын был признан «годным без ограничений», поэтому он вместе с годными парнями, даже из всех вузов, включая Военно-механический, пошел в армию исполнять свой гражданский долг. Целых десять дней не знала я, куда его послали. В военкомате дежурный сказал: «Что вы плачете, не на войну же посылают. Мы запрашиваем о месте службы не раньше, чем через месяц после призыва». На 11-й день я получил сразу шесть писем, равнодушно задержанных в воинской части. А сын писал мне каждый день, зная, как я волнуюсь. Оказалось, что он рядом, в Сертоловском учебном полку– будущий водитель-механик танка. Не стану описывать весь кошмар нашей армии в последние годы существования СССР. Это уже больше относится к страницам биографий наших сыновей, но за два года армейской службы сына постарела я на десять лет. Один из одноклассников сына погиб в Афганистане через 4 месяца службы. Отпевали его в Никольском соборе. Гроб не открывали. Иностранцы, увидев военную фуражку на крышке гроба, произносили: «Эфгэнистэн». Богомольная старушка спросила у меня: «Сколько лет отроку?». Услышав, что 19, запричитала: «Дитё убили, сгубили дитё!» Я и сейчас не могу удержать слёз, когда вспоминаю это. Вот пишу, а слёзы капают на бумагу. Сына спасла от Афганистана музыка – умение играть на духовых инструментах. Его взяли в оркестр и послали под Архангельск в составе новой дорожно-строительной бригады. Силами армии тогда пытались решать самые неподъёмные проблемы, в их числе и вечную проблему российского бездорожья. После похорон павшего в Афганистане мальчика я больше не могла выдержать и поехала на Север, к сыну. То, что увидела и узнала я, навещая сына в Сертолово, и всё, что увидела и узнала я в той дорожно-строительной части, я бы хотела рассказать лично министру обороны Язову. Добавила бы ещё один эпизод о том, как повесился сын сотрудницы нашего НИИ, не вынеся воинской службы в Москве, в строительной части. Его вовремя вынули из петли, но что с того? Разве не калека он на всю жизнь? Мать добилась его комиссования и увезла за границу навсегда. Если бы я судила Язова и должна была назначить ему наказание, то предложила бы выбор: тюрьма или ежедневное выслушивание личных рассказов матерей, чьи сыновья служили в СА в бытность его военным министром. Возможно, что он выбрал бы тюрьму до скончания своих дней. Считаю чудом, что мой сын не только остался жив, но и не сломался нравственно, и буду вечно благодарна судьбе за это чудо. Его спасению способствовала не только музыка, но и стойкость духа, которую дает лишь развитый интеллект. В самоволку он шёл в библиотеку городка и конспектировал Тейяра де Шардена... Благодаря сыну довелось мне побывать в Швейцарии. Мы с ним оказались в этой особенной стране в дни, когда она праздновала свое 700-летие. Мы присутствовали как гости мэра небольшого городка на торжестве в горах. Видели праздничный фейерверк над водами Женевского озера, любовались Лозанной... Возвращалась я поездом через Германию и Польшу. На границу СССР поезд прибыл утром 19 августа 1991 года, в день путча. Радиотрансляция молчала, зато «глушилки» по распоряжению путчистов (Госкомитета по чрезвычайному положению) работали на полную мощность. В соседнем купе у американцев был приёмник. Проводник раздобыл длинную проволоку, кто-то закрепил её на крыше вагона как антенну. Удалось кое-что расслышать на английском языке. Все, даже те, кто не знал английского, разобрали фамилии членов ГКЧП и поняли, что на улицах Москвы танки. На платформе через один путь от нас стояла очередь беженцев из Белоруссии с детьми и чемоданами, ожидая таможенного досмотра. Мы кричали им из окон поезда: «Что в Союзе?», но они молча отворачивались. Пассажиры нашего состава спешно собрали вещи и кинулись на выход, но там стояли польские пограничники. Однако некие суммы в валюте быстро взламывали границу, и почти все покинули поезд. Люди не пожелали возвращаться в прошлое. В нашем вагоне, кроме меня, остались возбужденные событиями американцы, растерянная юная немочка, которой я пообещала, что доставлю её в «дойче консулат» в Ленинграде. Убегавшие попутчики давали мне номера телефонов в Питере, по которым просили сообщить, что они задерживаются. Проводники скатали и убрали на верхние полки матрасы с опустевших мест. Я наплакалась и уснула. Разбудил меня крик таможенницы: «Вы что здесь спите?!» Я спросонья удивилась: «А что, спать теперь не разрешается?» Она быстро и нервно осмотрела мои вещи. Наши пограничники приказали мне выйти из купе и стали штыками прокалывать свёрнутые матрасы. Было тоскливо и страшно. Заработала в пути радиотрансляция. Бесстрастный голос обещал гражданам от имени ГКЧП по три сотки земли, но становилось ясно, что возможен такой оборот дела, когда многим можно будет обойтись гораздо меньшей площадью (для могилы) на каждого. В Белоруссии наш поезд осадили жаждущие добраться до Ленинграда. Проводники неплохо подзаработали на этом. В моё купе подсадили поляков – мать со взрослым сыном. Он лег спать, а она, слушая радио, так как понимала по-русски, приговаривала: «Ой, пвохо-пвохо ...» Я с тревогой думала о больном старом отце, ожидавшем меня, и о том, что вряд ли теперь увижу моего сыночка, поступившего в Свободный университет Западного Берлина. От полного отчаяния ограждала меня странная уверенность, что путч не продлится долее трёх дней. Нутром чуяла я, что народ не согласится на возврат былого. Еще не совсем остановился поезд, а проводник уже спрыгнул на перрон Варшавского вокзала: «Что тут, в Питере?» – спросил он железнодорожника. «Собираемся бастовать» – ответил тот. На душе повеселело. Немочку встретили те, к кому она ехала, а меня – брат. Едва поставив дома чемоданы и убедившись, что отец в порядке, я побежала на Невский. Кое-где наклеены были листовки. Люди толпились возле них. Какой-то высокий человек, похожий на бомжа, нечаянно толкнул меня. Он долго вежливо извинялся и попросил всех расступиться, пропустить меня ближе к воззванию: «гражданочке не видно». Пропустили. Чувствовалось всеобщее добросердечие друг к другу и небывалое гражданское единение. Я шла к Дворцовой площади и вспоминала похожее чувство давнего апрельского дня 1961 года. 19 августа 1991 года в Ленинграде снова пахло весной. Позже, на работе, мне рассказали, что кое-кто вспомнил о давно не уплаченных партийных взносах, а ещё кое-кто на всякий случай записал фамилии сотрудников, ушедших на митинг протеста... Одноклассник моего сына участвовал в строительстве баррикады у Мариинского дворца. «Я тогда впервые почувствовал, что такое настоящая жизнь!» – воскликнул он. А я сказала, что баррикады не только строят, на них еще и сражаются, и гибнут. Но всё время верила, что не будет, не будет гражданской войны. * Вот и подходит к концу мой торопливый и сбивчивый монолог. У меня не было времени изложить все полно и упорядоченно из-за того, что слишком поздно узнала о проведении конкурса биографий шестидесятников, всего за пять дней до окончания срока подачи материалов. Дело в том, что я месяц провела в Берлине. Мне обязательно хотелось быть там 31 августа нынешнего 1994 года, когда предстояла церемония вывода наших войск. Трептов парк охраняли сотни германских полицейских, а всего их было задействовано в Берлине в тот день три тысячи. Пропускали строго по приглашениям, которых у нас с сыном не было. Мы и еще человек двадцать из бывшего Союза ССР обратились к нашему старшему лейтенанту с просьбой помочь пройти на торжество. Он отвечал, что сделать ничего не может, но все же сумел помочь, спасибо ему – свой парень! Нас пропустили. Совсем немного приглашённых стояли за натянутыми верёвками. Вдоль мемориала построены были наши и германские войска, всего 1600 человек. Ельцин и Коль проследовали в нескольких метрах от нас, поднялись по ступеням известного памятника советскому воину-освободителю, возложили венки. Борис Николаевич говорил свою речь взволнованно, эмоционально. Коль обошелся без особых эмоций. Торжественным маршем проследовали войска, построились лицом к нам, и вдруг, маршируя на месте, наши солдаты запели: «Прощай, Германия, прощай... Встречай нас, Родина, встречай!» Они пели по-русски, затем по-немецки. Но если наши глаза увлажнились, то глаза иностранцев выражали недоумение и встревоженность. Оказалось, что для них марширующие с песней солдаты однозначно ассоциируются с фашистами. По окончании официальной церемонии мы осмотрели мемориал. Всюду – на белых стелах с барельефами, в траурном зале под памятником, на гигантских склонённых знаменах из красного гранита – многочисленные цитаты, под каждой из которых лишь одно имя И.Сталин. Тягостное, мертвящее впечатление оставляет это многократное повторение. Невозможно прочесть и осмыслить тексты цитат. Всё заслоняют лишь эти подписи, гвоздями вколачиваясь в сознание: «И .Сталин, И. СТАЛИН, И. СТАЛИН»! Но как бы то ни было, война с Германией завершена. Товарищи! ВОЙНА КОНЧИЛАСЬ! МЫ ПОБЕДИЛИ! Да, не слушайте тех, кто говорит, будто вывод наших войск – это поражение. Это огромная победа, оценить которую ещё сумеют наши дети. А мы, кто помнит 9 мая 1945 года, ценим её уже сейчас. Не меч есть символ могущества народа: «Оружие дарят правители, в народе подносят хлеб-соль». Это говорит та самая девочка, что впервые осознала себя 22 июня 1941 года, затем, голодная, но весёлая, встретила великий день 9 мая 1945 года на станции между Европой и Азией, и хочет верить, что распрощалась с войной в Берлине 31 августа 1994 года. Вот и всё. Остается добавить, что биография моей души уже давно написана в моих стихах. К своему 55-летию из сотен я отобрала несколько десятков, и получилась книжечка «Увидеть рассвет». Последнее стихотворение в ней кончается так: «С годами мягчея душою, на прошлое знаю ответ: есть счастье, такое простое – проснувшись, увидеть рассвет.» Сентябрь 1994 года, Санкт-Петербуг.