Генриетта Ляховицкая
Genrietta Liakhovitskaia

В РТУТНОЙ КАПЛЕ МОЕЙ ПАМЯТИ

АВТОБИОГРАФИЯ

Отрочество

Оно началось с постижения безмерности просторов России. Отца назначили на Южный Сахалин. День за днём отстукивали колеса пассажирского вагона тысячи километров. Я лежала на верхней полке и неотрывно смотрела в окно. Потрясение от величия Земли сравнимо было лишь с впечатлением от вида Черного моря, когда я впервые его увидала сразу после войны. В том необыкновенном море, ещё не изуродованном наростами волноломов, чистом, пронизанном солнечными лучами, я сама научилась плавать. Плотная его вода легко держала мое невесомое тельце, и я заплывала непозволительно далеко, или брала в руки тяжёлый камень и шла по дну в глубину, любуясь игрой света вокруг медуз или напуганными крабами. В водах этого моря с удивлением видела я тысячи плывущих матросов, двигавших перед собой гигантский портрет Сталина. Это был праздничный заплыв после первомайского морского парада в Севастополе, куда возил меня отец. За пять лет я сроднилась с морем и Крымом, была с ними «на ты». Там в 48-м году появилась у меня сестра. Сейчас Крым отчуждён, и родное моё «моречко» кажется недостижимо далёким. А поезд трудолюбиво вез нас на Дальний Восток, огибал несравненный Байкал, с грохотом заныривал в туннели, многократно провожал закаты и встречал рассветы. В Южно-Сахалинск мы добрались с материка самолетом. Почти сразу началась метель. Тяжелый снег оборвал провода. В гостинице погас свет, замолчало радио, даже воды не стало, не понятно почему. Оттуда перебрались мы в привычную для офицерских семей проклятую коммуналку. Внутренняя моя жизнь как-то затаилась, затихла после расставания с балетом. Сахалин обернулся ко мне великолепной и, одновременно, страшной экзотикой. Лёгкие деревянные японские домики сгорали, как спички, от неуклюжего обращения с огнём пьянновато-разгульного материкового люда. В очередную метель, завалившую улицы снегом выше человеческого роста, погибла девочка Лида, моя соседка по парте. Её закоченевший нагой трупик со стуком вытряхнули из брезента к ногам матери, к которой мы, несколько одноклассников, зашли в этот момент. А на улице ликовало на синем небе неправдоподобно сияющее солнце, и сверкал снег, и люди несли ярко-красных вареных океанских крабов в полметра диаметром. На барахолке последние выселяемые с острова японцы продавали редкие по красоте изящные обиходные вещи. За спиной кореянок болтались прихваченные куском ткани молчаливые грудные младенцы, их босые ножки торчали по сторонам материнских спин. Иногда я встречала состоятельных молодых желтокожих девушек. Их лица можно сравнить только с утренней зарёй, как бы ни тривиально это звучало. На плохоньких лыжах мы носились по бесконечным спускам сопок. Летом наш класс ходил в поход по заброшенным японским перевалам. Мы пробирались горами к побережью. Среди мачтовых высоченных сосен прозрачные речки несли куски угля. На пустых полках магазинчиков лесхозов были только соль, спички и водка. Пили там беспробудно. То же увидали мы и в шахтёрском городке, куда забрели вечером, усталые после тяжёлого горного перехода под ливнем. На ночевку нас послали в зал клуба. Но пришлось долго ждать у моста, перейти который мешала страшная драка. Пьяные расхристанные мужчины, густо матерясь и по-звериному оскаливаясь, стегали друг друга до крови ремнями с металлическими пряжками – привычным оружием навсегда разоружённого народа. Уснули мы, скорчившись на стульях заднего ряда клубного зала. Проснулись поздно от крика женщины-судьи: «Всем очистить зал! Всем выйти. Суд удаляется на заседание». Нас не было видно, и мы остались. Я прислушалась к диалогу судьи и секретарши суда. Затем разбирались другие дела – всё больше драки, убийства в пьяном виде. Трагический комизм этого нелепого судопроизводства ошеломил меня. Вроде бы не судьбы людские решались, а шла какая-то надоевшая игра с заранее известным исходом каждого дела. Лишь холодные серые океанские волны, бесконечные плети водорослей морской капусты и множество выброшенной на берег рыбы отвлекли меня от мыслей об ужасающей убогости жизни людей... Директором школы совместного обучения была очередная невменяемая особа – «баба Таня», как звали её за глаза. Она жила при школе, ходила в рваном чёрном халате уборщицы, из-под которого виднелись мужские кальсоны. Но к приходам комиссий она преображалась: надевала платье с кружевным воротничком и льстиво улыбалась. Я написала стихотворение «Размышление у школьного подъезда» (не трудно догадаться, что написало оно точно по Некрасову): «Вот он, школьный подъезд... По торжественным дням, одержима холопским недугом, баба Таня с каким-то испугом подбегает к заветным дверям, где комиссия вновь заседает. В новом платье она, так мила, весела, и халат свой дырявый сняла...» Длиннющее произведение кончалось патетическим призывом: «О ты, школьный народ, так проснёшься ль, исполненный сил...» и т.д. Его стали переписывать. Списки попали к директрисе, она дозналась об авторстве, вызвала меня, кричала, что я не закончу седьмой класс, что на носу переводные экзамены. Я кричала тоже: «А что в этом стихотворении неправда?» К началу экзаменов баба Таня заболела, и я с отличием закончила вторую ступень школы, сдав множество экзаменов, в их числе Конституцию, если я верно помню. Своим скандальным авторством я завоевала уважение и защиту парня старше меня, дерзкого, смело рассказывавшего даже анекдоты про Сталина. Мне казалось, что он никого и ничего не боится. Похоже, что он был связан со взрослой бандой. Надо сказать, что на Сахалине слишком чувствовалось близкое дыхание «Архипелага» ГУЛАГ. Поэтому жители острова совершенно иначе, чем в Европейской части Союза, относились к таким событиям, каким была смерть Сталина. Наш восьмой класс не хотел плакать об этом человеке. Мы спрятали лица в локтевых сгибах, склонившись к партам, иногда поглядывая друг на друга и на учителей, входивших с подозрительно сухими, но натёртыми докрасна глазами. Я наотрез отказалась от чести стоять в почётном карауле отличников у гипсового бюста вождя, мотивировав это тем, что боюсь всё испортить из-за своего насморка – неприлично же вытирать нос, стоя в карауле. А ведь, казалось бы, совсем недавно я с горящими глазами шла в горком комсомола для приема в члены ВЛКСМ. Человек шесть или семь со скучающими лицами сидели за покрытым красной тканью столом, глядя мимо меня. Кто-то задал мне стандартный вопрос по Уставу. Все единообразно подняли руки: «Вы приняты. Следующий». Идя домой, я подбадривала себя, воображая, как буду совершать трудовые и другие (неизвестно какие) подвиги, но возвышенный настрой исчез безвозвратно. Вскоре отца перевели в Ворошилов-Уссурийский (нынешний Уссурийск). Опять я – новенькая, опять новый класс в середине учебного года, настороженное любопытство старожилов к хронической отличнице из чужой школы. К тому же, я успела на Сахалине неожиданно для самой себя занять первое место на каких-то соревнованиях по спортивной гимнастике, поэтому вскоре после переезда пришли за мной прямо на урок директор нашей школы и руководство спортивной школы города. Я стала послушно заниматься спортивной гимнастикой, что не составляло для меня особого труда, но не давало такого наслаждения, как танец. Но больше всего времени я отдавала книгам. Со стыдом сознаюсь, что мой безупречный в первых классах литературный вкус, в соответствии с которым я предпочитала народные сказки в академических изданиях, где прочитывала все варианты, даже набранные петитом, этот мой вкус, начиная с шестого класса, мне изменил. Я зачитывалась какими-то душещипательными повестушками с «правильными» героями. Часто закрывала я книжку с увлажненными от умиления глазами. Отрезвление пришло неожиданно: я гуляла летом в сопках и на склоне одной из них наткнулась на каскад небольших бетонных садков. В них было лягушачье государство. Тысячи головастиков возле гроздьев икры, сотни уже оформившихся детёнышей, ещё не сбросившие хвосты младенчества, молодые нахальные лягушата, матёрые взрослые, многие из которых имели какое-либо уродство – всё это жило в мелких ёмкостях с прозрачной водой и было удобно для наблюдения. Я трижды приходила к этому заповеднику, сидела там часами и размышляла, что если среди нескольких тысяч лягушек нет двух одинаковых, если их судьбы разнятся так сильно, что же говорить о миллионах людей, об их взаимоотношениях, об истории государств... Умилительные персонажи легковесных книжонок показались мне после этого однообразными, как целлулоидные пупсы. Ко мне вернулся литературный вкус. Я стала читать и перечитывать свои любимые «Путешествия Гулливера» – толстенький томик, подаренный мне отцом к 11-летию. По сию пору я регулярно обращаюсь к нему, считая путешествия в Лапуту, Лаггнег, в страну Гуингмов шедевром социальной фантастики и сатиры. Одно описание струльдбругов чего стоит! Четверть тысячелетия этого великого творения не состарили его. Если бы я составляла школьную программу, то включила бы его в список обязательных для изучения произведений. Грянуло сокращение армии. Отцу предложили перевод в Магадан, что означало работу в ГУЛАГе. Он предпочёл увольнение за 18 месяцев до достижения полной выслуги лет. Поэтому всю жизнь (а он дожил до 85 лет) имел маленькую военную пенсию (на первых порах – 87 рублей) и постоянно работал до 82-х лет. Трое детей, две одинокие бедные сестры, нищенская зарплата юрисконсульта госпредприятия, комната на четверых в коммуналке – типичная жизнь советского интеллигента, прошедшего две войны, награжденного орденами и медалями, упрямо не желающего воспользоваться хоть какими-то привилегиями, даже когда такая возможность появлялась. Одно время он работал старшим юрисконсультом Управления пищевой промышленности Ленсовнархоза, но даже тогда не мог достать гречневой крупы для больной жены. И это вопреки тому, что рассказывал он же, правда много лет спустя, о пышных бисквитах, выпекавшихся в блокадном Ленинграде для партийных властей. Что это? Святая вера в коммунистические идеалы, подобная религиозной? Несгибаемая мораль истинного гражданина? Приверженность к комфорту безмятежного сна человека с чистой совестью? Лёжа на смертном одре, диктовал мне отец письмо к Ельцину с предложениями по новому уголовному кодексу... Идеалист! Он оставался в партии, несмотря на то, что мой брат, рожденный в Ленинграде, не имел права вернуться сюда из другого города после смерти своей жены, тоже ленинградки. Его не прописывали к престарелым родителям. Отец обращался в обком партии, но все тщетно. Сказали, что не положено. Вот если бы брат был не университетский кандидат наук, а вышел бы из тюрьмы, отсидев срок за преступление, тогда прописали бы. Какое страшное бесправие, какое изощрённое издевательство! Похоже, что не случайно ВКП(б) переименовали в КПСС. А я-то возмущалась тогда, как могли не чувствовать всю противоестественность превращения коммунистов в эсэсовцев – обозначение СС после войны воспринималось однозначно. Но я забежала вперёд. В 1954 году наша семья вернулась в Ленинград. Проблема жилья для офицеров-отставников была вечной, и таковой остаётся. Мы снимали комнату в пригородном Ольгино. Старая хозяйка на мои вопросы «Вы, наверно, Ленина видели? И откуда у вас такие вещи ценные, у бедных-то?» ответила: «Ни о каком Ленине мы в революцию не слыхали, знали только Троцкого, а бедными были больные и пьяницы. Кто работал, как в нашей семье, припеваючи жили, и приказчики в магазинах нам низко кланялись, хоть и были мы люди простые, держали пару коров и возили молоко в Питер на продажу по домам». Добротный двухэтажный дом её крепко запал мне в душу. Я хотела быть такой же «простой», чтобы иметь хотя бы небольшую комнатку, отдельную от всех. Брата, выпускника Герценовского института (в Университет его не приняли как еврея, не помогла и серебряная медаль за школу), распределили в Якутию. Хозяйка с ужасом спросила нашу маму, за что его туда ссылают, а мама с горечью ответила: «За то, что с отличием институт закончил». Я училась в красивой Ольгинской школе, где был замечательный завуч Михаил Владимирович Санкин. Он играл на скрипке и чем-то походил на Эйнштейна. Закончила я эту школу в 1955 году с золотой медалью, но в вуз (высшее учебное заведение) идти не хотела, так как не знала, кем хочу быть. Задумала поступить на завод «Светлана», чтобы работать на конвейере, но все жестоко высмеяли меня, обвинив в желании прославиться: мол, с медалью –на завод, чтобы в газетах об этом написали...