Генриетта Ляховицкая
Genrietta Liakhovitskaia

КОГДА УШЛО СЧАСТЬЕ

   Liakhovitskaia

      Рыдания были гораздо больше моего детского тела. Они не умещались в нём. Казалось, они исходили из земли, пронизывали меня насквозь и поднимались куда-то вверх. Волна накатывала за волной, сотрясая всю меня. Всем существом своим я ощутила, что с каждой волной рыданий всё дальше уходит от меня счастье…
Война пожрала счастье моей жизни.
Редко кому известно, для чего он появился на свет. Я это знала с первой минуты жизни – рождена, чтобы танцевать. И родилась, где надо – в центре Питера. Могла бы пешком бегать на улицу Зодчего Росси в знаменитое на весь мир Балетное училище…
Но увидела я его только семнадцатилетней. Смотрела, и слёзы давнего, самого трагического в моей судьбе дня, двоили число колонн на фасаде школы русского балета.
Балет! Палитра па, полётов, пируэтов, пиршество переживаний. Откуда пришла ко мне предвосхищающая любовь ко всему этому чуть ли не до рождения?  Не знаю. Мистика…
С трёх с небольшим лет я голодала в эвакуации на Урале. Дикий был голод. Я стала выдающимся дистрофиком. Такие фигурки рисуют детишки: огуречик туловища, палочки-ручки, палочки-ножки, два больших глаза. Всё, что доводилось изредка съедать, превращалось в энергию непрерывного движения, и голод никогда не утихал.
В сентябре сорок пятого отца направили по службе в Крым, в Симферополь. Голод продолжался, но и мои подпрыгивания, беготня, лазание по деревьям, акробатические трюки и, главное, танцы не прекращались. Я могла танцевать под любые звуки, чуть ли не под  «Последние известия». Двух небольших маминых шейных платков хватало, чтобы получился костюм Кармен, и я изображала эту цыганку под собственные «тра-ля-ля-ля!». И танцевала довольно верно, ни разу не видев ни одной постановки.
Каким образом узнала я о том, что при Доме пионеров организована балетная студия, объяснить не могу. Мы жили на окраине и никаких объявлений там не было. Сумела упросить маму отвести меня учиться «на балерину». Директриса уже в фойе сообщила, что приём закончен в августе, и с начала сентября идут занятия. Мама повернулась, чтобы уйти, но я подняла такой рёв, какого сама от себя не ожидала. Мама растерялась, она тоже никогда такого не слыхивала, плаксой я не была. Пытались меня успокоить, но я кричала: «Не уйду, не уйду отсюда!»  На этот шум из балетного класса выглянул стройный красивый человек. Почему он сразу понял, чего я хочу, не знаю. Мистика…
Мы переглянулись, и плач прекратился. Подойдя, мужчина нагнулся и ощупал мои плечи, руки, ноги. От него вкусно пахло. Я влюбилась мгновенно. Молча взял он меня за руку и повёл в класс. Там были три ряда горизонтальных палок-балетных станков, вдоль которых стояли друг за другом дети. Руководитель поставил меня позади всех, сказал, чтобы я повторяла все движения, как девочка впереди, и, казалось, забыл обо мне.
Через пару недель он (Александр Моисеевич Рионский) перевёл меня к середине «палки». Я уже понимала французские названия всех па. Вскоре моё место было самым первым у одного из станков – я вошла в тройку ведущих.
Ставили отрывки из «Лебединого озера», «Доктора Айболита», маленький балет «Стрекоза и муравей». Я знала абсолютно все партии. Однажды капризная прима – главная Стрекоза заявила, что не станет танцевать, полагая, что её будут уговаривать и ублажать, так как заменить некем. А.М. спокойно взял из её рук картонную гитару и передал мне.
В репертуар вводились танцы республик. Для центральной исполнительницы  в узбекском «Танце сборщиц хлопка»  изготовили особый костюм из белого парашютного шёлка. Всем хотелось его заполучить. Было объявлено, что танцевать в нём будет та, кто первой научится выполнять довольно сложное движение головой, характерное для восточных танцовщиц. Дома я села перед зеркалом и не встала до тех пор, пока не освоила это движение. Да и не слишком-то долго сидела –  минут пятнадцать. Назавтра танцевала в центре…
У меня не было склонности к прима-балеринским капризам, мне не требовались похвалы. Само по себе танцевание было мне наградой. Не за труды – мне не было трудно заниматься, а просто так, потому что я наслаждалась балетом, была счастлива жить в нём. Четыре года счастья от движения, от костюмов, от выступлений, от запаха кулис, и от музыки, от дивной музыки. В мелодиях «Лебединого озера» я купалась, впитывая их, вибрируя вместе со звуками… Пёрышки на головном уборе «маленького лебедя» я с нежностью расправляла, дула на них, чтобы они не слипались… Радость, одухотворённая радость…
Ночами я стала кашлять. Только ночами, когда ложилась в постель. Приходилось приставлять подушку к спинке кровати почти вертикально и спать полусидя. Но и это перестало помогать. Врачи ничего не могли определить. Папа повёл меня в военный госпиталь. Симпатичный доктор поставил меня под рентген и вертел туда-сюда довольно долго. Мне было интересно и щекотно. Я смеялась, а доктор весело приговаривал: «Отлично, отлично!». Наконец, он разрешил одеться и выведя меня в коридор к папе сказал:

  1. Бронхоаденит. Общее истощение. Кормить, кормить, кормить! Какао на молоке с маслом и яйцом, куриный бульон, виноградный сок…

  Это мне понравилось. Есть я хотела постоянно.  Врач продолжил:

  1. И никаких особых физических нагрузок.
  2. А балет? – спросил папа.
  3. Что?! Никакого балета, пока не станет втрое толще. Категорически!

    Сначала я ничего не поняла, точнее не восприняла. Сказанное о балете меня не касалось, не могло иметь ко мне никакого отношения.
Мы вышли из госпиталя и я стала рассказывать отцу, какую партию мне поручили в очередной постановке. Он покачал головой:

  1. Ты не будешь больше заниматься балетом. Врач запретил.

     Я остановилась. До меня дошёл ужас этих нескольких слов, этого приговора. Я завтра не пойду в балетную школу. И послезавтра, и после-послезавтра. Никогда!
Рыдания были гораздо больше моего детского тела. Они не умещались в нём. Казалось, они исходили из земли, пронизывали меня насквозь и поднимались куда-то вверх. Волна накатывала за волной, без передышки сотрясая всю меня. Слёзы слепили меня, стало черно в глазах. Не разумом, но всем существом своим я ощутила, что с каждой волной рыданий всё дальше уходит от меня счастье. И оно ушло. Навсегда.

 

Генриетта Ляховицкая