Генриетта Ляховицкая
Genrietta Liakhovitskaia

Места и времена

 

 

ТРЕВОЖНОЕ

Какая маленькая ты, Земля –
наивный колобок
в пространстве звёздном.
Тебя бы защитить, пока не поздно,
от наступающего зла.

Спасти лохматые леса,
дома из брёвен,
и тёплый хлеб на вымытом столе,
и запах сотен лет, в ряду неровном
прошествовавших по земле...

1980

     УХОДИТ  ВЕК

С плеч человечества
двадцатый век спадает –                             
сползает

       изношенный,
запятнянный покров,

       где запеклась
узором страшным кровь
и бахрома горелая свисает.

1999

   

          В ЭВАКУАЦИИ

Нас называли «выковыренные».
Как точен чуткий тот язык:
войной из мест привычных вырваны,
без крова, без друзей, без книг,
бедой заброшены куда-то,
казалось, в пропасть, в пустоту,
остановились мы, прижаты,
судьбой к Уральскому хребту. 

Далёк от взрывов и воронок
пути бездомного конец,
и долго пули похоронок
искали адреса сердец.

Остановились... И врастали
в тяжёлый и голодный быт:
разутыми ногами встали
на место тех, кто был убит,
и стылые стволы рубили
в глухом заснеженном лесу,
и до мозолей их пилили,
глотая жгучую слезу.

Птиц взглядом провожали, вольных,
летевших к дому по весне,
и ждали писем треугольных,
как ждали писем треугольных! –
и на работе, и во сне.

Освоились. Сроднились с местными,
смешали говор городской
с их речью, сказами и песнями,
с их радостью, и с их тоской.
И с карточками за продуктами
стояла очередь – одна,
и чёрным глазом репродуктора
смотрела на людей война.

Да, были беспощадно вырваны,
но распрямились и вросли.
И гордо мы, эвакуированные,
цветы победные несли!

1983

БЕРЛИНСКОЙ ЗЕМЛИ КОЛДОВСТВО

Попала душа моя в плен,
над нею колдует Берлин.
Столица загадочна... Сплин
в ресницах певицы Марлен.
Лазурью берлинской полна
небесная светлая твердь.
Былую баюкает смерть
истерзанным камнем война.
Орлиные крылья врасплеск,
в них перья, как-будто клинки.
Тягучие воды  реки.
Сухой металлический блеск.
Прозрачная сфера и крест.
Скульптурой заставленный мост.
Панельно-черёмушный Ост.
Солидный курфюрстовый Вест.
Срастаясь, юнеет Берлин.
Проснулся и ожил Рейхстаг –
верховной громады хрусталь
взирает на Унтер ден Линд’н...
Ритмичная строгость колонн,
озёр беззаботный верлибр.
Душа моя взята в полон,
колдует над нею Берлин.

   

ОБНОВЛЕНИЕ

Начиная от центра,
где пустоты зияли, как раны,
молодеет Берлин –
этот город трагичной судьбы,
и на Потсдамер Плац
плавно движутся стрелы у кранов,
словно руки вздымают они для мольбы,
для мольбы.

Не узнать, не услышать,
то, о чём они просят утрами,
обратясь к небесам
и упав на колени колёс.
Там, на Потсдамер Плац,
плавно движутся стрелы у кранов,
и мерцают там капли дожди вместо слёз,
вместо слёз.

А в блестящих витринах
всё реклама и блики экранов.
И на месте Стены
лишь кровавый алеет рубец...
И на Потсдамер Плац
плавно движутся стрелы у кранов,
стены юных домов подводя под венец,
под венец.

                                                              1997

    ЮНОША С КОНЁМ
НА АНИЧКОВОМ МОСТУ

Обнажённый
под ветром стоит на мосту.

Напряжённый
ведёт он коня в поводу.

Преклонённый
пред ним на коленях стоял.

Вдохновлённый
поднялся и коня обуздал.

                                1982

   

       ШАГИ В ПРОУЛКАХ

Глушь городская – Питер старый.
Не тот – парадный и бульварный,
а тот, что во дворах старея,
сползает медленно на дно.
Его забыть мне не дано.

Я вспоминаю и немею:
озноб – мурашками по коже,
до унижения, до дрожи,
и ужас в глубине души,
когда окажешься в глуши
и плоти старых переулков,
где жутковато, глухо, гулко
шаги уродливых времён
тревожат безразличный сон
под штукатуркой спящих львов
меж закоулками дворов.

              Сентябрь 1986, 2005